Затемнение в Грэтли - Страница 54


К оглавлению

54

– А почему вы так сказали? – спросила она уже другим тоном.

– Потому опять-таки, что я хочу поговорить с Отто у вас в доме. И хорошо бы устроить это поскорее. Скажем, завтра днем.

Она подумала, потом объявила:

– Я хочу быть при этом. Отто очень нервничает. Он вообще довольно неуравновешенный человек, а преследования и необходимость прятаться не улучшили его состояния. Давайте в четыре, хорошо?

– В четыре, – повторил я. – Дружеская чашка чая в субботний вечер. Завтра у меня будет дела по горло! Теперь надо действовать быстро… – Я обращался уже не столько к ней, сколько к самому себе. – Иначе не миновать третьего несчастного случая… Ну, спасибо, что подвезли, доктор Бауэрнштерн… Маргарет Энн, – добавил я.

Тут она удивила меня.

– Обычно меня зовут просто Маргарет, – сказала она каким-то неопределенным тоном. Я не двигался с места, хотя пора уже было уходить. В темноте я почти не видел ее лица, но знал, что она внимательно смотрит на меня. – А до этого… вы были, кажется, инженером?

– Да. Сначала в Канаде, потом в Южной Америке. Делал большое полезное дело… конечно, я был всего лишь один из многих… Там было сколько угодно света и воздуха. Это не то, что расставлять ловушки в затемненных переулках.

– Да. И вы сами тогда, наверное, были не тот, – промолвила она медленно.

– Вы правы, Маргарет. Совсем не тот. Я работал, учился, строил планы будущей жизни, так же, как вы… когда-то в Вене.

– Откуда вы знаете про Вену?

– Вы сами мне рассказывали. И я видел, как у вас просветлело лицо. Теперь не часто видишь у людей такие светлые лица.

Я ждал ответа, но она молчала. Потом я услышал какие-то тихие звуки и понял, что она плачет. Я с трудом взял себя в руки.

– Ну, быстро домой и ложитесь спать, – сказал я. – Вы совсем издергались. Спокойной ночи, Маргарет и не забудьте: завтра в четыре.

8

Прежде чем перейти к рассказу об этом последнем дне, об этой субботе, когда я, подгоняемый каким-то странным нетерпением – ничего подобного со мной не было за время моей работы в отделе, – покончил со всем делом сразу, хочу, чтобы вы в общих чертах представили себе, на каком фоне разыгрывались эти события.

Холодный и дождливый субботний день. Конец января 1942 года. Японцы подползают все ближе к Сингапуру и рвутся к Австралии, в Ливии временное затишье, Германию не бомбят из-за нелетной погоды, и всех томит беспокойство и разочарование.

Холодный и дождливый субботний день в Грэтли. На площади – что-то вроде базара, но торговля идет вяло. У лавок, а позднее у касс кинотеатров мокнут длинные очереди, и повсюду пахнет мокрой одеждой. Днем никогда не бывает по-настоящему светло, а там, не успеешь оглянуться, снова вечер и затемнение. Если представить себе войну как переход по тоннелю из одной солнечной долины в другую, то сейчас мы в самой середине тоннеля, в сыром холодном мраке, где выкуриваешь предпоследнюю сигарету и уже не веришь, что когда-то сидел с друзьями и смеялся.

Таков был фон – время, место и обстоятельства действия. А на этом фоне шли мимо терпеливые люди, беря то, что им давали, и не требуя больше (разве только мысленно), вспоминая тех, кого нет, ожидая писем, которые не приходили, готовые, если потребуется, умереть за какой-нибудь Грэтли, которому никогда до них не было дела. Их тупое бесстрастное терпение удивляло и злило меня – наверное, потому, что я не мог решить, то ли эти люди уже одной ногой в могиле, то ли они просто-напросто лучшие люди на свете. Я хотел, чтобы они стерли с лица земли Гитлера и иже с ним, а затем взорвали Грэтли и все ему подобное и запустили последними грязными кирпичами в спину убегающим тюремщикам, так долго державшим их здесь в заключении. Я говорю об этом потому, что, как мне кажется, моя злость и раздражение вкупе с ненавистью к холодному, закопченному, тонущему в слякоти городу в ту субботу отчасти решили исход дела.

Позднее утро застало меня в кабинете инспектора, куда вскоре пришел и Периго. (Я уже успел рассказать Хэмпу, кто такой Периго.) До этого я позвонил в Лондон и получил кое-какие сведения из отдела. Я так рвался в бой, что мне было предписано использовать все имеющиеся у меня полномочия и возможно скорее закончить операцию. Встревоженный инспектор, не сумевший преодолеть старую полицейскую привычку к неторопливости и основательности в расследовании, принялся выяснять, где была Шейла после «Трефовой дамы». Он заявил, что я только строю догадки, а полиции догадки ни к чему. Ей нужны неопровержимые доказательства.

– Все это мне известно, и винить вас не приходится, – сказал я ему. – Но я не собираюсь работать так, как вы, и играть по правилам. Это мы отложим до того времени, когда сгинет последний предатель, – вот тогда игра пойдет на равных.

– Я согласен с Нейлэндом, – вмешался Периго. – Утром я успел только по диагонали просмотреть газету, но этого было достаточно, чтобы понять, что наша позиция выдающихся спортсменов-любителей становится уже довольно опасной.

– Я не выдающийся спортсмен-любитель, – медленно произнес инспектор, – а рядовой профессиональный полицейский. После того, как мы с вами расстались, Нейлэнд, я спал не больше двух часов. Я пытаюсь добыть вам настоящие доказательства, потому что сейчас, если вы явитесь в суд, вас через три минуты выставят.

– Это я знаю. Но я также знаю, что в Грэтли происходит утечка важной информации, и знаю, кто ее собирает и передает. Знаю, что здесь произошло уже два убийства, обставленных как несчастные случаи, и скоро может произойти третье. И убежден, что знаю, кто убийцы. Что же, прикажете сидеть тут до рождества и собирать доказательства? Нет, надо брать их на пушку – тогда они сами во всем признаются. В автомобиле Шейлы, конечно, ничего не нашли?

54